Все они жалкие и ничтожные. Овцы, а не воины. И идут сейчас туда, на площадь, чтобы поглазеть на казнь великого из моголов. Его старшего брата. Воина, принесшего славу и власть Юдуфу, который решил разделаться теперь с командующим своей конницы, лучшим всадником Поднебесья… Мать несколько раз говорила при нем брату, когда он их навещал, говорила одно и то же: «Остерегайся Юдуфа, сынок, он не любит тебя, он не может тебя любить, остерегайся!» А брат только широко улыбался своим белозубым ртом. Он был добр, и даже в бою бросивших копья и мечи врагов не позволял убивать своим конникам. «Бросивший меч уже не поднимет его, — говорил он, — зачем убивать зря живое».

И вот сейчас живое скопище валит туда как на праздник, смотреть, как отрубят голову великому воину. По приказу предателя, который обязан ему всем, что имеет. Поэтому мать и просила брата остерегаться.

Мать!

Хак остановился и замер… Когда палачи Юдуфа вошли вчера в их шатер и первый выдернул кривой гадкий меч, она ухватилась обеими руками за клинок и крикнула ему: «Беги!». И руки ее поползли вниз, залитые кровью, оттого, что палач вытащил из них клинок как из ножен. «Спасайся и отомсти», — едва выговорила она от боли. И он быстро шмыгнул под полог. Не от страха за собственную жизнь. Меч второго палача уже свистел в воздухе над головой матери. Он не в силах был это увидеть!

— Э, ты что, на солнце спекся, мальчик? Стоишь на самой дороге… — Хак повернул голову. На него из дверей лавки смотрел толстый улыбчивый армянин. — Зайди, выпей воды. Не бойся, зайди.

Тело не слушалось, и Хак продолжал стоять.

— Да, точно, вай! Ты перегрелся! — Армянин зашел в лавку и вынес ему большую пиалу воды. — Пей, ну!

Руки не слушались и Хак несколько раз хлебнул воду, зацепившись зубами за край пиалы. Потом руки сами поднялись к ней.

— Лучше стало? — спросил армянин.

— Всевышний отблагодарит тебя за это, — прошептал он в ответ.